Woman Journal

По поводу влияния моды на социальную дифференциацию и в
повседневной жизни, и в науке высказываются противоречивые суждения.
Одни подчеркивают, что участие в моде обозначает, демонстрирует и
усиливает социальное неравенство^; другие, напротив, видят в моде
выражение и фактор социального равенства^’ и демократизации; наконец,
третьи указывают на наличие в моде обеих тенденций^. Третья точка
зрения, безусловно, ближе к реальности, однако ее необходимо развить,
конкретизировать и уточнить, что мы и попытаемся сделать.

В отношении классовой и социально-групповой структуры мода в це-
лом выполняет две противоположные функции: демаркационную и
нивелирующую. Демаркационная функция состоит в обозначении социаль-
ногрупповых различий посредством приверженности определенным мод-
ным стандартам. Это обозначение фиксирует одновременно принад-
лежность к одним группам и отличие (”отсутствие принадлежности”) - от
других.

В вертикальном разрезе социальной структуры функция демаркации
выражает социально-статусную принадлежность и социально-статусные
различия. В горизонтальном она фиксирует те или иные специфические
групповые особенности, не носящие иерархического характера. Например,
так называемый “молодежный” стиль или “спортивный” стиль так или
иначе обозначают принадлежность к соответствующим группам и
присущие им особенности сознания и поведения.

Нивелирующая функция моды состоит в размывании социально-
групповых отличительных признаков вследствие того, что особенности
отдельных социальных групп, некоторые ее специфические культурные
образцы постепенно становятся всеобщим достоянием. Так, тот же
“молодежный” или “спортивный” стиль вследствие своего массового
распространения перестает служить средством обозначения молодежи или
спортсменов. Определенные “моды”, обозначающие в течение какого-то
времени классовую принадлежность, в результате их всеобщего принятия
перестают выполнять эту свою знаковую функцию; для ее дальнейшего
осуществления требуется новое знаковое средство, новый модный
стандарт. Этот процесс был довольно точно описан Э. Гобло: “Мода
может быть знаком класса в течение очень короткого времени, когда она
ни слишком нова, ни слишком стара; стало быть, необходимо, чтобы она
непрерывно эволюционировала. Это прежде всего барьер, но барьер
движущийся: когда множество людей его преодолевает, расширяет
огороженное пространство, проникая в него, тогда граница вскоре уже
проходит не там, где положено. Ее заменяет другой барьер”^.

^См. работы Г. Зиммеля, В. Зомбарта, Е.Я. Басина и В.М. Краснова и др.
^См. работы Г. Спенсера, Р, Кенига, Г. Блумера и др. Среди старых авторов,
специально изучавших проблему равенства, уравнительное влияние моды подчеркивал
французский социолог С. Бугле в своей книге “Уравнительные идеи” (1899). (В рус. пер.: О
равенстве: Социологический этюд. Одесса, 1905. С. 85-87.)
^См. цитированную выше работу Э. Гобло и др.
“GoblotE. la Barriere et ie niveau. P. 49.

Функции демаркации и нивелирования тесно взаимосвязаны. На
начальных стадиях модного цикла (цикла II в нашем истолковании)
доминирует функция демаркации^, затем на высшей стадии (”пика”) на
первый план выступает функция нивелирования. Демаркация постепенно
как бы перерастает в нивелирование: чем больше групп она охватывает,
тем менее она остается демаркацией и тем более превращается в
нивелирование. Отдельная “мода”, выступающая вначале как граница,
отделяющая немногих от всех остальных, мало-помалу становится
границей, отделяющей всех от немногих остальных. В то же время,
поскольку параллельно со спадом одного цикла идет нарастание другого,
функция демаркации вновь осуществляется новой “модой”, которая затем,
в свою очередь, становится средством нивелирования, и т.д.

Как следует из изложенного, социально-групповая дифференциация и в
вертикальном (социально-статусном), и в горизонтальном разрезах
выражается во времени принятия модного стандарта. Но-не только в
этом. Последовательно проходя через различные социальные группы,
отдельная “мода”, хотя и остается сама собой, все же неизбежно
испытывает различные изменения. Социальная дифференциация отра-
жается в дифференциации модного стандарта. Последний дробится на
различные классы изделий, различающихся между собой в материале,
отделке, количестве и качестве выполняемых ими функций и т.д., в
конечном счете - в стоимости, т.е. овеществленном в изделии об-
щественном труде. “Моды” подвергаются различным изменениям и при
своем горизонтальном движении. К примеру, при усвоении “молодежного”
стиля другими, немолодежными социально-возрастными группами
последний обязательно видоизменяется. Видоизменяется он и под влия-
нием других социально-демографических, профессиональных, этнических и
прочих воспринимающих его групп.

Вся совокупность классов, социальных слоев и групп, через которые
проходит та или иная “мода”, образует, как уже отмечалось, ее
социальное пространство. Чем оно больше, тем больше и социальное
время “моды” и тем больше вероятность ее видоизменения, диффе-
ренциации, дробления. Но классовые и групповые различия в моде
пролегают не только в сфере непосредственно модных стандартов (”мод”)
и не только во времени их принятия. Основные различия коренятся, как
подчеркивалось выше, в приписываемых этим стандартам денотативных
(”внешних”) ценностях моды. Все социальные группы так или иначе
следуют определенным “модам” и обозначаемым ими атрибутивным
(”внутренним”) ценностям (современности, универсальности, игры и
демонстративности). Но каждая из них в процессе семантации этих “мод”
и ценностей, т.е. присвоения им определенных значений, по-разному их
интерпретирует. Каждая из групп участников связывает общие для них
всех модные стандарты и “внутренние” ценности с различными, а иногда и
противоречащими друг другу “внешними” ценностями. Последние
составляют наиболее фундаментальные и глубокие ценности социальных

^Не случайно первоначальную стадию модного цикла часто характеризуют как
“отличительную”.

120

классов, слоев и социальных групп, образуют ядро их самосознания, а
потому оказывают сильнейшее, хотя и не всегда легко различимое
воздействие на поведение участников моды.

Нет нужды специально доказывать, что на участие в моде влияет
принадлежность к различным региональным и территориальным общнос-
тям, социально-демографическим, профессиональным, этническим груп-
пам. Каждая из этих групп обладает специфическими интересами и
ценностями, выступающими как “внешние” ценности моды. Поэтому
каждая из них по-своему интерпретирует отдельные “моды” и обозна-
чаемые ими “внутренние” ценности, приписывает им различные значения.
Разнообразие этих ценностей - важный и неисчерпаемый источник
разнообразия и инноваций в моде.

С одной стороны, происходит дифференциация и специализация модных
стандартов в соответствии со спецификой той или иной группы. Этот
процесс неизбежно происходит и сам по себе, но в определенных
ситуациях его необходимо стимулировать и осуществлять целена-
правленно. С другой стороны, специфические культурные образцы отдель-
ных групп могут превращаться (и постоянно превращаются) в модные
стандарты, становясь достоянием всех групп. Текучесть модных стан-
дартов предполагает их заимствование, обмен, распространение. Так
произошло со специфическими образцами научно-технической культуры
(”приборный” стиль), молодежной культуры (”молодежный” стиль),
вторжением сугубо мужских образцов в женскую культуру и наоборот,
обменом образцами между городской и сельской культурами и т.д.
Творческий поиск в культурных образцах различных групп с целью
универсализации этих образцов, придания им всеобщего характера,
несомненно, доказал свою плодотворность.

Две наиболее активные категории участников моды заслуживают здесь
специального рассмотрения. Речь идет о молодежи и женщинах.

С известной долей условности можно сказать, что если XIX в. открыл
такие категории, как детство и дети, то XX в. осуществил открытие
молодости и молодежи. Понятно, что молодые люди как человеческие
существа определенного биологического возраста существовали всегда и
везде, а конфликты между отцами и детьми описывали еще античные
авторы. Молодежную окраску в предшествующие столетия получали
некоторые социально-политические и культурные движения, например
романтизм в Западной Европе или нигилизм в России: не случайно Вертер
у Гете, Чайльд-Гарольд у Байрона и Базаров у Тургенева - молодые
люди. Однако молодость этих литературных героев не означала, что они
выражают особые интересы молодежи; юный возраст служил
преимущественно обоснованием и оправданием нетрадиционности и
бунтарства, идеалы же их отнюдь не были собственно “молодежными”.

Вплоть до наступления нашего столетия молодежь, как правило,
рассматривалась не в качестве особой социальной категории со своими
потребностями, правами и устремлениями, а как те же взрослые, но еще
не сформировавшиеся, не достигшие своего “нормального”, взрослого
состояния. Соответственно и молодость считалась не специфической
фазой жизненного цикла человека, а лишь подготовительной фазой,

предваряющей “вступление в жизнь”. Переход из молодежного в зрелое,
т.е. “полноценное”, состояние в доиндустриальную эпоху и особенно в
первобытных обществах был четко обозначен специальными обрядами
инициации (посвящения) и не составлял сколько-нибудь длительного
периода. Значение четко фиксируемого перехода из одного возрастного
класса в другой в жизни человека было столь велико, что обряды
инициации зачастую приравнивались к рождению или смерти.

В наше время в индустриально развитых странах молодость составляет
особую длительную фазу жизненного цикла, в которой образуются специ-
фические группы, сформированные на основе возрастного признака и ха-
рактерных ценностей. Молодежь превратилась в специфическую социаль-
ную категорию со своими ценностями, устремлениями, организациями,
специфическим самосознанием и собственной субкультурой. Период “моло-
дости” весьма продолжителен. Имеют место различия в длительности от-
дельных видов социализации индивидов и соответственно во времени раз-
личных видов “вступления в жизнь”: профессионального, брачного, эконо-
мического и т.д. Одни социальные роли осваиваются раньше, другие поз-
же; “взрослость” в одних отношениях сочетается с “молодостью” в других.

Молодежь в значительной мере сама становится субъектом своей
собственной социализации. Более того, она все в большей степени
выступает как фактор социально-экономических, политических и куль-
турных изменений. Сегодня в социологии в целом утвердилось пред-
ставление о том, что молодость - это не просто некий возраст, а
ценностное суждение общества относительно людей того или иного
возраста. Молодым считается тот, чье развитие еще не завершено, кто
еще не интегрирован в обществе целиком, кто еще не полностью освоил
тот набор социальных ролей, который предназначен взрослому человеку.

Если в доиндустриальных, традиционных обществах, где часто
господствует геронтократия, молодость считается скорее недостатком,
чем преимуществом, то в настоящее время состояние молодости ценност-
но позитивно окрашено. С этим состоянием связываются такие положи-
тельные черты, как готовность к творчеству, к принятию и внедрению
нового, искренность и т.д. Заведомо позитивная ценность молодости
помимо прочего тесно связана с утверждением идеи прогресса в
масштабах общества; молодежь - живое воплощение будущего, более
совершенного, чем настоящее.

Длительность перида социализации, отсутствие четко обозначенной
границы между молодостью и зрелостью вызывают такое явление, как
постепенное “врастание” молодого поколения в старшее. Это позволяет
“растягивать” состояние “молодости” (в социальном смысле) на неопре-
деленно долгое время. Но особенно важно то, что на остальные,
немолодежные социальные категории распространились некоторые черты
и ценности молодежной культуры, т.е. все общество становится в
определенном смысле молодежным.

Сложилась любопытная и в некотором роде противоречивая ситуация.
С одной стороны, молодежь различными социальными институтами, мас-
совым и профессиональным (социологическим) сознанием рассматривается
как особая, специфическая категория. С другой стороны, в результате

своего рода экспансии молодежных ценностей они становятся общим дос-
тоянием, “молодежный” стиль пронизывает жизнедеятельность всего об-
щества. Используя образ Андрея Платонова, можно сказать, что в об-
ществе образуется своеобразное “ювенильное море”, “море юности”, в ко-
тором “взрослая” стадия жизни перестает восприниматься как окончатель-
ный образец и абсолютная норма, к которым безусловно стремятся^. На
это наслаивается постоянство педагогической ситуации, в которой нахо-
дится современный человек: во-первых, он часто мигрирует и начинает на
новом месте “новую жизнь”; во-вторых, он постоянно занят профес-
сиональной учебой, переподготовкой, а иногда и меняет профессию, т.е.
опять-таки как бы начинает сначала.

Наибольшая активность участия молодежи в моде объясняется, с одной
стороны, усилением ее роли в качестве субъекта социальных изменений, с
другой - ее неустоявшимся положением в обществе, неполным освоением
социальных ролей, обусловленным ранней стадией жизненного цикла. Де-
маркационная и нивелирующая функции моды для молодежи оказываются
особенно значимыми. Первая удовлетворяет ее потребность в самоутвер-
ждении, признании, самостоятельности; вторая способствует ее социализа-
ции, вхождению во “взрослое” общество, приобщению к социальным и
культурным ценностям. С одной стороны, мода устанавливает и обоз-
начает границы молодежи и ее культуры (главным образом на начальных
фазах модного цикла II), с другой - размывает эти границы. Таким обра-
зом, мода, во-первых, способствует формированию специфической моло-
дежной культуры, во-вторых, время от времени разрушает ее специфику.
При этом молодежная культура во многом творится “взрослым”
обществом; отсюда его особая ответственность за ее содержание.

Активное участие женщин в моде также связано с изменением их роли
в социально-историческом процессе. На протяжении веков европейской
истории демонстративная функция осуществлялась преимущественно в
мужской одежде, и лишь в новое время мода в одежде становится
главным образом женской. В традиционных обществах, управляемых
обычаем, определенные культурные образцы жестко закреплены за
каждым из полов, а на обмен ими налагается строгий социальный запрет.
У карибов, группы южноамериканских индейских племен, каждому из
полов даже предписывалось пользоваться разными языками: если
мужчины говорили на карибском языке, то женщины - на аравакском.
В средние века в Европе женщины, по существу, рассматривались как
сословие особого рода, причем расположенное довольно низко в сословной
иерархии. В иудео-христианской традиции существует запрет на
заимствования полами друг у друга образцов в области одежды. В Библии
сказано по этому поводу: “На женщине не должно быть мужской одежды,
и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред
Господом, Богом твоим, всякий делающий сие” (Втор., 22.5). Известно,
что одним из главных пунктов обвинения против Жанны д’Арк было то,
что она носила мужскую одежду.

^Подробнее об этом см.: Гофман А.Б. Экспансия молодежного стиля // Техническая
эстетика. 1988. № 10; Левинсон А.Г. Конец молодежного стиля // Там же.

123

Стремление женщин носить брюки проявилось в незапамятные вре-
мена, но постоянно сталкивалось в истории с сильнейшим противо-
действием обычая. Поэтому ношение этой традиционно мужской одежды
часто было связано с сокрытием женщиной своей половой принадлежности
и со всякого рода драматическими историями^. Затем мужской костюм
для женщин был признан только для сугубо специальных занятий,
ограниченных строгими рамками места и времени (охота, сцена и т.п.), или
же для женщин, своим поведением поставивших себя на грань обычной
социальности и бросивших вызов общественной морали, как это
произошло, например, с Жорж Санд. Но появление женщины в брюках в
общественных местах еще совсем недавно воспринималось не просто как
мода, а как скандальная выходка, угроза общественной нравственности.
Вот как описывал в 1911 г. один журнал чрезвычайное происшествие,
вызванное появлением на улице Киева женщины в брюках: “Вчера в 9
часов вечера на Крещатике среди многочисленной гуляющей публики
вдруг появилась женщина в необычном одеянии… “Шароварщица!” -
крикнул кто-то. Послышались свистки, началась давка - всем хотелось
взглянуть на бедную даму, которую прижали к стенке. Толпа увели-
чивалась. Была вызвана полиция. Под охраной роты солдат преследуемой
удалось выбраться из плена и избежать расправы”^.

Даже в 50-е годы борьба со “стилягами” у нас в стране была
направлена не только против узких брюк, “коков” и туфель на толстой
подошве у мужчин, но и против женских брюк. Женщинам в брюках был
запрещен вход во многие общественные места, на улицах их подвергали
насмешкам и оскорблениям. Сегодня женщина в брюках уже никого не
шокирует и воспринимается как нормальное повседневное явление;
напротив, прежняя неприязнь к женским брюкам вызывает удивление.
Можно сказать, что в данном случае мужской обычай превратился затем в
женскую моду, а позднее - и в женский обычай, поскольку ношение брюк
женщинами стало уже традиционным.

В целом критерии выделения групп участников моды могут быть
самыми разнообразными: от места в общественном производстве и типа
жилища до состояния здоровья человека. Даже амбидекстрия,
соотношение владения обеими руками, может служить существенным
признаком различения групп. Известно, что число левшей в некоторых
странах достигает 20% населения. И этот факт для внимательных
производителей послужил сигналом для проектирования и производства
музыкальных инструментов и других изделий с учетом их потребностей.

Выбор критерия типологии групп определяется его конкретной
социально-экономической, культурной, общечеловеческой значимостью.
Само обнаружение и выявление групп и их потребностей - процесс
творческий. Будущее откроет нам новые, еще неведомые критерии
группообразования, а значит, и новые формы участия в моде.

^Многочисленные истории такого рода можно найти в кн.: Исомни Е. Дама в штанах:
Очерк по истории эволюции женского платья. Киев; Пб; Одесса, 1912.
“Неделя. 1982. № 24 (1160). С. 15.